Почему Андруховича называют патриархом литературы

Вы заходите в книжный магазин в Ивано-Франковске или Львове и просите что-нибудь «про современную Украину, но не учебник». Продавец кладет на прилавок «Рекреации» или «Перверсию». На обложке — имя Юрия Андруховича. Рядом на полке стоят его эссе о Центральной Европе и переводы, которые давно читают в Польше и Германии. Вы берете книгу в дорогу и уже в поезде понимаете: язык здесь другой, чем в школьной программе.

Типичная ошибка на этом шаге — искать в тексте «правильную» патриотическую ноту или биографию города. Андрухович не ведет экскурсию. Он смешивает карнавал, цитату, уличный жаргон и высокий стиль так, что Галичина и империя, Венеция и общежитие становятся одним маршрутом. Именно поэтому в критике и в читательском обиходе закрепилась формулировка, почему Андруховича называют патриархом: не из-за возраста и не из-за должности, а потому что после него украинская проза уже не могла писать «по-старому».

Ниже — как из поэтической игры во Львове выросла роль, которую до сих пор называют патриаршей, какие книги действительно сдвинули представления о языке и что из этого стоит взять путешественнику, который хочет читать страну, а не только проезжать ее.

1. От Франковска до первой прозы: как складывался автор

Юрий Андрухович родился 13 марта 1960 года в Станиславе — так тогда назывался Ивано-Франковск. Город остался его рабочей точкой: он и сегодня живет и пишет здесь. Образование редактора получил во Львовском полиграфическом институте, позднее учился на литературных курсах в Москве. Это важно не как строка из справки, а как оптика: он видел и галицкую провинцию позднего СССР, и столицу империи изнутри общежития.

В апреле 1985 года во Львове вместе с Виктором Небораком и Александром Ирванцем он основал поэтическую группу «Бу-Ба-Бу» — «бурлеск, балаган, буффонада». Это была не кружковая забава, а публичный жест: стихи читали как спектакль, официальную патетику снижали смехом, украинский язык выводили из кабинета на сцену. Первые сборники — «Небо и площади», «Середмістя», «Экзотические птицы и растения» — еще держатся поэтической формы, но уже готовят прозу, где герой-поэт бродит по городу, словно по сцене.

На тридцатилетие, в марте 1990-го, коллеги присвоили Андруховичу титул Патриарха «Бу-Ба-Бу». Тогда это была внутренняя игра старшему из троицы. Позже слово оторвалось от шутки и стало означать место в каноне 1990-х: тот, от кого ведут отсчет нового способа говорить по-украински об империи, карнавале и Европе.

2. «Перверсия» как повод: что изменила его проза

Первым романом были не «Перверсия», а «Рекреации» 1992 года: одна ночь фестиваля «Воскресающего Духа» в вымышленном Чертополе, компании поэтов, маски, пьянство и политический нерв первых лет независимости. За ними вышла «Московиада» — один день в Москве на сломе Союза. «Перверсия» 1996 года собрала этот метод в самую плотную форму: украинский поэт Станислав Перфецкий едет в Венецию на семинар о «постабсурде мира» и исчезает в лабиринте документов, слухов, эротики и пародии на житие святого.

До этих текстов украинская проза позднего советского канона держала дистанцию: либо возвышенный тон, либо бытовой реализм без права на шутовство. После «Рекреаций» и «Перверсии» появилось разрешение смешивать исповедь, триллер, готику и сатиру в одном абзаце — и не оправдываться. Изменилось не «что можно описывать», а как свободно может звучать украинская фраза. За счет этого младшие авторы получили прецедент, а западный читатель — первые романы, которые не нужно было объяснять лишь как «голос нации».

Польская исследовательница Александра Гнатюк видела в этой условной трилогии общий постколониальный нерв. Сам автор на таком прочтении не настаивал. Для путешественника полезнее другое: «Рекреации» читаются как карта карнавального Ивано-Франковска 1990-х, «Московиада» — как маршрут по имперской столице, «Перверсия» — как путешествие украинца по Западу, который Украину почти не замечает.

3. Язык Андруховича: почему он пишет иначе

Постмодернизм у него — не ярлык из учебника, а рабочий набор. Интертекстуальность: Котляревский и барочный бурлеск стоят рядом с европейским романом. Карнавализация: высокое и низкое меняются местами в одной сцене. Жанровый пастиш: протокол, интервью, проповедь, порнографический фрагмент и лирическое отступление могут идти подряд. Герой почти всегда поэт-богема, который не «представляет народ», а путается в собственных масках.

Это похоже на сборку радиоприемника из деталей разных десятилетий: звук появляется, потому что части цепляются одна за другую. Аналогия ломается там, где читатель хочет одну «настоящую» волну — мораль, программу, национальный канон. У Андруховича волна нарочно скачет.

Именно эта скачущая интонация отличала его от предшественников соцреалистического и торжественно-народнического письма. Он не выдумал украинскую иронию с нуля — ее уже держала смеховая традиция от «Энеиды». Он сделал другое: перенес ее в современный город, в поезд, в венецианский отель и в разговор о Европе. Для читателя-путешественника это практический ключ: если текст кажется «слишком игривым» для серьезной темы, вы как раз на его частоте.

4. Школа, главой которой он стал

Буквальной школы с расписанием занятий не существовало. Существовал круг. На сломе 1980–1990-х в Ивано-Франковске сложился так называемый станиславский феномен — термин, который в 1992 году предложил Владимир Ешкилев. К этому кругу обычно относят самого Андруховича, Юрко Издрыка, Тараса Прохасько, Ешкилева, Галину Петросаняк. Трибуной стал журнал «Четвер», который Издрык делал как площадку для текстов, у которых еще не было «правильного» издательства.

Влияние шло не через копирование сюжетов. Андрухович дал разрешение на игру, на городской миф Галичины, на героя-маргинала и на отказ от авторского всемогущества. Издрык пошел в деконструкцию формы, Прохасько — в плотную галицкую прозу и мифологию края. Позже отдельными голосами стали Оксана Забужко и Сергей Жадан: они не «ученики патриарха», а авторы, для которых пространство уже было открыто.

Можно ли называть его патриархом в прямом смысле преемственности? В «Бу-Ба-Бу» — да: титул был ритуалом группы. В литературе 1990-х — отчасти да: от его романов ведут отсчет обновления жанра. В семейном смысле тоже есть продолжение: дочь София Андрухович стала самостоятельной прозаиком с собственным европейским признанием. Это не династия кафедры, а редкий случай, когда фамилия не закрывает следующее поколение, а стоит рядом.

5. Премии и признание: от Украины до мира

В материале «Эспресо.Запад» к 65-летию писателя его прямо назвали патриархом украинского литературного постмодернизма — прежде всего за первые романы и роль во франковском круге. Это уже не внутренняя шутка группы, а критическая формула, которая держится на переводах и наградах.

Среди отличий, которые закрепили международную позицию: премия Гердера 2001 года, специальная отметка Премии мира имени Эриха Марии Ремарка 2005-го, Лейпцигская книжная премия за европейское взаимопонимание и центральноевропейская Angelus 2006-го за роман «Двенадцать обручей», премия Ханны Арендт 2014-го, медаль Гёте 2016-го, позднее — Виленица и премия Генриха Гейне. Angelus тогда вручали впервые; украинский роман стал точкой отсчета самой награды.

Иностранному читателю доступны по меньшей мере три ключевых романа на английском: «Recreations» в переводе Марка Павлышина, «The Moscoviad» Виталия Чернецкого, «Perverzion» Майкла Найдана. На немецком его последовательно издавал Suhrkamp, на польском — в частности издательство Czarne. Есть также издания на чешском, венгерском, испанском, французском, шведском и других языках. Для путешествия это означает простую вещь: книгу можно взять в оригинале во франковской «Є» или найти перевод перед выездом в Польшу или Германию.